РЕЦЕНЗИЯ на книгу Бориса Михина «Чело-Вечность»

Вы здесь

Путешествие в «Чело-Вечности»

Есть книги, чтение которых похоже на путешествие по стране с неповторимыми пейзажами и неожиданными открытиями. Именно такой книгой стал для меня сборник стихов Бориса Михина – «Чело-вечность». Я не стал прыгать по стихам, выискивая интригующие названия, как зачастую читаются сборники стихов, а двинулся читать с самого начала, чего и вам советую. Автор начал со своеобразного предисловия: «От нас, современников». Обращаясь ко мне, читателю, Борис Михин обозначает свою созидательную задачу и отношение к ней. «Смело» – подумалось мне. Тут же, из предисловия, стало ясно: автор – человек прямой. Нервный, своеобразно дёргающийся ритм поначалу воспринялся, как некая неправильность или небрежность, ставящая читателя в оппозицию к автору, дескать: «сейчас на меня начнут влиять». Но следом за боевым предисловием последовал неожиданный пласт душевного лиризма, сочетающегося с зоркой наблюдательностью. В стихотворении «Пожалуйста» я столкнулся с первым вестником драматургии, с талантливым построением конфликта, живущего в книге. «Это интересно» – решил я и не ошибся. Если читать последовательно, то сборник то и дело удивляет перепадами настроения и переменой направлений движения мысли.

…К Великому в великий голод бум, –
закон вселенский.
Поэзия похожа на мольбу.
И, как всегда, не продаётся Вознесенский.

Опять же очень смело – расположить стихотворение «Не продаётся» почти в самом начале. В век ширящегося расслоения читающего мира на новые сословия, конфессии, потоки, землячества, корпорации и клубы по интересам – взять и заявить сходу о духовных учителях и авторитетных предшественниках. Сразу отсеиваются не способные к широте восприятия, категорично настроенные читатели. Борис Михин заявил себя, как приверженца «думающей поэзии», специфического, хоть и узкого движения советской литературы, образовавшегося в 60-е годы. Казалось бы, всё понятно, но буквально, через стихотворение – снова удивление. На этот раз – от философского, омар-хайямовского движения мысли в произведении «А сам-то!» Смысл «слова изречённого» красиво и легко, как акробат, переворачивается несколько раз, а в финале встаёт в эффектную точку под мои аплодисменты.

Кувырки сознания на этом не прекратились. В стихотворении «Древко» вечно вращающаяся вселенная совершила полный оборот, после чего я, наконец, сообразил: «Да это же писал мастер!» и, если он вырос из поэзии шестидесятников, то значительно расширился, вобрав в себя разнообразие и мудрость чего-то ещё.

Так и есть! Через несколько вполне напевных произведений о любви, о снеге, о снах, выскакивает, как чёрт из табакерки «Не купить». Здесь за сюжетностью произведения, за логичным и многократно пройденным другими авторами поклоном в сторону старины, до меня наконец дошёл смысл «нервных подёргиваний» в ритмическом построении стихотворений. Это же есенинские сбивки ритма! Только у Есенина это случалось изредка, отражая бессилие поэта перед диссонансом рокового времени:

Не злодей я, и не грабил лесом,
Не расстреливал несчастных по темницам…

У Михина эти «неровности» – частый и самобытный литературный приём. Его можно было бы назвать «приём осознанной неправильности», направленный на то, чтобы читатель не плыл, но спотыкался. Автор периодически ставит акцент, заставляя меня, читателя, остановиться, ещё раз перечитать строку и вникнуть в её смысл. Он исключает убаюкивающую ритмическую монотонность повествования. Стих Михина напряжён, слово его взывает к себе и влияет, влияет, влияет, изменяя мир. Метод срабатывает. Приноровясь к стремительному существованию, мы норовим и в чтении пробежать тексты по вершинкам, найти точки согласия с автором и помчаться дальше. Но Борис останавливает пробегающего читателя, хватает его за руку и направляет в глубину, до корней, до той почвы, откуда незримо пробивается новая жизнь.

Как-то сегодня мне улично!
Город под ноги – неровностью.
Вот бы купить счастье в булочной
и на ходу грызть огромности.

Определения становятся предметами и волшебным образом материализуются в живых настроениях. Что это? Это – магия! Магия, образованная чёрт знает, чем и как, но проявленная в разнообразии форм. А вот, кстати, и самое что ни на есть магическое стихотворение: «На плёсе». Герой направляется к дереву, чтобы совершить старинный обряд, привязать к ветке ленту. Естественны попутные страхи:

…То ли рыба,
то ли чёрт плеснул!
Воет лунно
кто-то с берега
да на весну.
Страх подлунный.

Откуда бы современному человеку знать обычаи пращуров: «Постоял – ладошками на ствол – и обратно», но он поступает именно так, оправдываясь, будто затеял колдовские упражнения не всерьёз: «Обожаю сказок баловство троекратно». Но из стихотворения видно, что автору не до баловства и не до шуток. Выполнено самое настоящее славянское таинство, поскольку славяне никогда ничего не просили у богов, а лишь славили их. Вот и стихотворение заканчивается благодарным осознанием: «Хоть однажды в жизни повезло. На заливе…»

В произведении «Букет двойного назначения» назло печалям и невзгодам зимы продолжается стихотворный путь, утверждающий свою силу, силу любви и уверенности в победе. «Нет ещё нигде проталин? Купим!» – это не пошлое «купим» от нуворишей и спекулянтов. Это другое «купим», которое от искупления, от уверенности в торжестве нового, в неминуемом конце зимы, у которой «последний приступ», и «Лепестки – молитвы щуплых чёток». Становится ясно: зима своё отболела и отмолила. Всё. Завтра – другая жизнь, другая эпоха, которой не миновать.

Стихотворение «Из клетки» продолжает тему и суровой выстраданностью дышит утверждение: «…добро есть искусство обмана. Багровый рубец вдоль скулы, такой же в душе проморожен». Жёстко и бескомпромиссно осознаётся суровая реальность, в которой герой неотделим от внешнего мира. Финал стихотворения: «Из клетки не сложно скулить» бросает читателя в справедливый до дикости мир Джека Лондона, в котором скуление и вой сопутствуют свободному времени, а главным является – тащить нарты, совершать нечто важное, недоступное сознанию.

«Оборванная энцефалограмма» – меткое стихотворение про мироустройство и место поэта в нём. Фраза поэта «не сам пишу – мной пишут голоса» была совсем неактуальна и даже непонятна в ушедшем, 20-м веке. Хотя, за отрицание этой истины в Древней Греции – наказывали заключением и чашей с ядом, но время циклично, и всё чаще становится очевидной правота поэта: «Я – инструмент. Пусть сложный, да прибор…» Значит, всё глубже докапывается человечество до своих божественных корней, всё дальше уходит оно от надуманных доводов себялюбия и самовозвеличивания. Этим же путём идёт Борис Михин, и это путь, ведущий к новому волшебству!

Далеко не избыточно представлена в книге гражданская лирика. Так, вскользь, в уголке, на отшибе, где ей, на самом деле, и место. Но чётко видно искреннее отношение автора к пошлости и социальной глупости новых элит:

Нет «спасибо» – есть «…борзыми».
Люди – щётка для кирзы.
Вертикаль зрачков гюрзы.
За чей счёт живёшь, безымень?

И лишь личная порядочность, лишь внутренний стержень удерживает мир от распада:

…А мужик у подъезда молча чистит асфальт. У кого больше чести?

Стремление автора убежать от плакатных деклараций и самолюбования, столь естественных для «шестидесятников» всегда выручают, вывозят. Даже его скептические фразы, наподобие: «С Богом я договорился: нам поёт зима-актриса» – служебно необходимы для снижения пафоса от настоящих открытий:

Снег сегодня дивно лёгкий –
выдох спящего младенца.
Некуда от снега деться.
Сердцу, словно зубу, ёкать…

Если сравнивать с Евтушенко, то нет официозного надрыва, а если с Вознесенским, то нет кокетливого шарфика. Образ Бориса Михина – естественен, прям до обиходности и до пронзительности остр. Конфликт живого с устоявшимся, заезженного с просыпающимся, стереотипа с осмыслением не покидает Михина и прорезается в стихотворении «О вкусах», когда фраза «Я бы об этом сказал по-другому» оказывается выставленной во всей своей очевидной пошлости. И, конечно, конфликт живёт в парадоксальных и метких словосочетаниях «новый дотла храм» – иначе и не скажешь, но не говорят. Очевиден парадокс, противопоставление, которое видно, но не выражено словом. Так вот, выражено. Уже выражено у Бориса Михина.

«На тонну с безменом нелепо бросаться…», но поэт бросается, как человек, обязанный влиять на мир, улучшать его. Видя реальность, он трезво оценивает поле деятельности и прикладывает максимум сил. Книга «Чело-вечность» сравнима с картиной Айвазовского «Девятый вал», где сквозь несокрушимость катящейся катастрофы, проглядывает луч надежды, а усилия спасающихся людей обещают не быть бесполезными.

Чем дальше двигался я по джунглям «Чело-вечности», тем симпатичнее становился внутренний мир автора. Из-за зарослей ворчания и лабиринтов осмыслений то и дело выскакивали яркие, как алмазы, удачи. Вот и стихотворение «Что ещё» выпрыгнуло из общего ряда и радужно ударило краткостью и драматичной трогательностью. Жизнь уместилась в нескольких строках, при том, что смыслу зачастую тесно в Михинских строчках, и он вспучивает их, нарушая строй. Так и целый год полностью умещается в его стихотворении «… ноября». «Год» – мелко сказано. В стихотворении один из годов, которых череда. Даже эпоха. Так вот, эпоха и выражена в 4-х четверостишиях.

Ставил ли автор перед собой такую задачу? Судя из предисловия, он замышлял нечто другое. Но, как и у Льва Толстого, результат оказался больше замысла. Значит, поэзия случилась. И, казалось бы, я пошёл за ним дальше, кивая и соглашаясь, как вдруг, в стихотворении «Случилось» – новое удивление. Стихотворение встало поперёк потока, и сообщило: «Случилась ночь… Случилась осень… Случилась жизнь… Случилось всё». О-па! Это автор растерян, или я, читатель? Чуть позже, в стихотворении «Если» – ответ на мою растерянность:

… если больно там, где пусто,
значит, с миром всё в порядке:
он тобой, как на трёхрядке,
развлекается…

И ещё есть в книге «Чело-вечность» места, на которых можно вырваться на свежий воздух и «отдышаться», как в стихотворении «Слово. Где-то в июле». И есть место хулиганствам, которые примут за новаторство падкие на новизну, но ленивые до чтения критики: «Сломаю массу правил-ерундов» – обещает Борис и создаёт несколько псевдографических стихотворений, в которых изображены: угасающая кривая, перетекающая из бутылки в фужер жидкость, страшная «Дубина истины» и пляшущий автопортрет. В этой книге есть всё. Есть даже вторая книга: «Двенадцать турецких ночей», требующая отдельного рассказа. Поэтому книга получилась хорошая. Советую прочитать.

Вадим Шильцын, поэт, прозаик, режиссёр, сценарист, член МГО Союза писателей РФ

Рецензия от: 
Вадима Шильцына