ПРЕДЧУВСТВИЕ

Вы здесь

Конец прошлого века был ознаменован необычайным творческим всплеском в музыке, живописи и, безусловно, в поэзии – самом демократичном литературном жанре, берущем своё начало из фольклора и по своей общедоступности не имеющем себе равных. Вместе с тем поэзия была и остаётся самым проницательным видом искусства, состоящим в родстве с ясновидением и пророчеством. Тут можно вспомнить не только Пушкина с программным «Пророком» и Нострадамуса с его катренами, но уже сейчас можно привести современные примеры, успевшие стать классическими.

Но как быть с теми поэтами, которые не претендуют на лавры, но, в меру своей любви к русскому слову, пишут от полноты нахлынувшего чувства, от желания разгадать очередную жизненную загадку или ответить на вечный вопрос: быть или не быть? Какое место в литературном мире занимает Лидия Жарова, если она не только не ревнует к славе хрестоматийно известных творцов, но и к своему профессионализму относится весьма критически? Скажу так: Лидия Жарова относится к разряду поэтов предчувствия. В этом она не одинока. И когда мы открываем сборник «Струна живая» с её взлётами и падениями, с её тревогами и восторгами, штормами и штилями, громами и тихими снегопадами, то с высоты своего опыта и мастерства не можем отделаться от желания подсказать, направить, вразумить. Но вместе с тем стихия сборника незримо увлекает и заставляет нас самих тревожиться и сопереживать. Мы открываем книгу признаний порой продуманных, порой безоглядных, но всегда искренних. Иногда автор спешит поделиться нахлынувшими догадками и накопившимися воспоминаниями, так спешит, что его перо восстаёт против мастеровитости и классической природы стихосложения, но автор выбирает единственный для себя путь: или я выскажусь сегодня, сейчас; или я не сделаю этого никогда.

Есть в судьбе Лидии Жаровой поэтическая тема, пожалуй, самая задушевная и потаённая, где звучит мотив дворянской усадьбы, с её неспешым укладом, с её палисадами, дождевыми нотами, чинными чаепитиями и беседами при ясной луне. С искренними страхами:

Печалились долго и ахали,
Но не спаслись от беды:
Приходят и ныне Лопахины
И вырубают сады…
«Вот так вырубают души»

А это в то время за околицей беснуется жестокий век. Как похоже на ситуацию столетней давности: уже окрасился багряной кровью 1905 год, уже потрясла мир Первая мировая, уже громыхнули залпы «Авроры», а на подмосковной даче русская интеллигенция оплакивает уходящее лето. Поэзия не моралистична, она не отвечает на вопросы: плохо это или хорошо? Она говорит о вечном. Так было в гомеровские времена, так было в сороковые-роковые, когда в минуты затишья звучали фатьяновские «Соловьи», так происходит и сегодня в заповедных уголках тихой поэзии, где есть беседка Лидии Жаровой и где она молиться цветам и звёздам:

В погаснувшем небе, у дальнего края
Зарница играла легко и безмолвно,
Прозрачные яблоки падали в травы,
А звёзды дышали полынью и мёдом.
«Мне помниться август»

Или:

И одинок, и нелюдим,
Среди цветочных летних оргий
Стоял в саду моём один
Цветок загадочный Георгий.
«О привязанности»

Удивляет разносторонность интересов и тем Лидии Жаровой, которые становятся предметом творчества. Самым парадоксальным из таких увлечений можно считать магию чисел, геометрическое шаманство и поиск соприкосновения абсолютных истин и наших догадок. Автор помнит пифагорову формулу: «Всё сущее есть число и мера», но с этим невольно спорит стихотворение «Божественный фрактал», где под фракталом подразумевается кажущийся хаос, имеющий признаки самоподобия и стремящийся к бесконечности, примером тому: звёздные системы, биосистемы, системы листьев в кронах деревьев, рост бактерий и цен на биржах, где царит «гармония криволинейных форм».

Необычный ряд продолжает «Воронка» с её сферическими причудами и капризами:

У этой воронки есть свойства пружины:
Она всё исторгнет, когда не нужны вы.

О высшем предназначении неоднозначной единицы повествует «Математический казус». А название стихотворения «Ноль» говорит само за себя. Особняком стоит «Вертикаль», в котором «убийственно проста вся философия креста», а истина таится «в точке перехлёста» с горизонталью.

Ни в шутку, ни в серьёз не стану называть автора Софьей Ковалевской современной поэзии. Но ещё раз опровергну мнение «суровых» критиков о том, что природа стиха имеет чисто мужское начало, а женская сентиментальность является смертным стилистическим грехом.

Вспомните времена социальных перестроек, перекроек и катаклизмов. Появилась целая плеяда литературных плакальщиков по безвозвратно утерянному счастью. Судя по фамилиям – это были мужчины, судя по строкам и строфам – это были старушки, давно забывшие солёный вкус слезы, но рыдавшие столь упоённо и профессионально, что не оставалось сомнения в их бездушии.

Я свидетель эпохи распада.
Это мы распадаемся, мы!
«Я свидетель…»

Лидия Жарова изменила бы себе, если бы в её стихах не звучали валторны и флейты, гобои и органы, если бы «тональность до диез» не вызывала к жизни чарующих нот, если бы всё не застывало в ожидании: еще мгновение и «пальцы тонкие Бюсси исторгнут звуки из клавира». Тогда бы не было родимого дворянского гнезда, тогда бы не было соблазна, которым страдал Сальери.

Конечно же, в духовном уголке Лидии Жаровой прижилась славянская атрибутика с Лелем, Велесом, Аникой-воином, с Ильиным днём и Рождеством:

Грянул колокол под вечер
Монолитным естеством.
Зажигались в храмах свечи,
Наступало Рождество.

В ожиданье ликованья
Звёзды плакали в ночи –
В алых платьях с рукавами
Из серебряной парчи.

До звезды Господней ранней
Я молилась, пряча грусть,
Чтобы хлынул свет из храма
На твои просторы, Русь!

Но на полных правах присутствует и другая мифология, где свои стихийные силы являют и Персеиды, и «волны Эвксинского Понта», и Орфей, и «многозвучный Димиург». В этой связи вспоминаются бесценные уроки большого русского поэта Юрия Кузнецова, для которого без мифа и раскрывающейся в нём метафоры поэзия была немыслима. Только поэт подчеркивал при этом: суть заключается в содержании мифа, а не в упоминании его названия или имени бессмертного героя.

Но мы бы не говорили о широте взгляда на мир Лидии Жаровой, если бы ограничились нолями, гелиосами и лелями. Неожиданно возникает Луис де Камоэнс, выходят на сцену Денни Дидро, Ницше, Лев Толстой, появляются Блок и Рерих:

Далёк незримый берег
И путь средь волн далёк.
Но парус светел – Рерих,
А плот надёжен – Блок.
«Далёк…»

Но когда поэт говорит о своём детстве, всё остальное отступает на второй план.

Ко многим русским сёлам заросли стёжки-дорожки, забиты окна заброшенных домов, заглохли заповедные родники. И только любовь и верность своему древнему роду в силах остановить этот разрушительный процесс. Но Лидия Жарова не забывает свою малую родину:

Щедра была ко мне судьба,
В моей судьбе была изба.
«Изба»

Не забывает она и своё детство:

Вот глаза рукой прикрою –
Мама по воду идёт.
«Мята»

Или вдруг возникает картина из моего собственного детства, но выразительно выраженная в слове Лидией Жаровой:

И, снежный кубок поднимая,
Я зябну в комнатном тепле.
Но вдруг цветами мая
Букет морозный на стекле.
«Февраль»

Художник не одинок в своём поиске. Невольно вспоминается поэт Владимир Исайчев, который вместе с друзьями расчистил древний источник в родном селе Сартаково, освободил ключевые воды и родник зажурчал, заискрился на солнце; поэт возвёл часовенку и благое дело наполнилось вселенским смыслом; а потом проложил к дорогу к возрождённому чуду и на ранней зорьке, вместе с солнцем, в село возвратились вера, надежда и любовь.

Если церковный купол – маленькая вселенная, то обновлённое село – это прошлое, настоящее и грядущее России. Невозможно построить новый семейный или государственный уклад, не поклонившись родным пенатам, не отдав должное дедовским традициям, не прошептав покаянную строку, схожую с тяжёлым вздохом:

Не мычит коровушка,
Не поёт соловушка…
«Забытая деревня»

Прошлое бередит память и, куда бы мы не устремлялись со стартовой площадки родового гнезда, всегда и везде будем строить своё поэтическое настоящее так, как нас учило детство и сама История.

Спутницей поэта – будь то мужчина или женщина – всегда сопутствует любовь, но женщина, владеющая поэтическим даром, должна чувствовать себя любимой и тогда она необъяснимым образом способна затронуть сокровенные душевные струны, расчистить уже другие родники – родники счастливого смеха, освободить от пут заповедные чувства:

А сердце музыке послушно,
Чему-то верит простодушно,
И кружит, кружит невпопад
Любви последний листопад.
«Бабье лето».

Лидия Жарова не только дарит – она творит любовь, возвышая себя и любимого, делая это бережно, всегда оставляя приоткрытыми двери как в прошлое, так и в будущее.

Могут ли все люди на нашей благословенной планете жить в любви, жить счастливо, независимо от времени и места рождения, независимо от национальности и вероисповедания? Так ли неизбежны войны и революции; так ли цикличны политические потрясения и экономические кризисы; так ли фатальны всемирные потопы и звёздные войны? Или каждый из нас вслушается и пристальней вглядится в происходящее с нами и вокруг нас? Может быть, наш внутренний голос перекроет внешние шумы и мы, наконец-то, услышим себя, услышим родных и близких, услышим взволнованное биение сердец наших друзей и единомышленников? – на все эти вопросы ищет ответы Лидия Жарова в своей новой книге «Струна живая».

Владимир Бояринов поэт, общественный деятель, Заслуженный работник культуры РФ

Рецензия от: 
Владимира Бояринова